Alex Justas, тот самый парень. (fa_sharp) wrote,
Alex Justas, тот самый парень.
fa_sharp

Categories:

Траляля (Последний поворот на Бруклин) Hubert Selby

Очередной отрывок из любимого романа.
Текст жесткий и содержит нецензурные выражения.

Траляля

 
Встану же я, пойду по городу, по улицам и площадям, и буду искать того, кого любит душа моя; искала я его и не нашла его.
Встретили меня стражи, обходящие город: «не видали ли вы того, которого любит душа моя?»
Песнь Песней 3 2, 3


Впервые Траляля отдалась, когда ей было пятнадцать лет. Страсти особой не было. Так, развлеченьице. Она ошивалась «У Грека» вместе с другими местными малолетками. Заняться нечем. Сиди себе да языком трепи. Слушай музыкальный автомат. Пей кофе. Стреляй сигареты. Кругом тоска зеленая. Она и согласилась. В парке. Три или четыре парочки, подыскавшие себе по местечку на травке, под деревцем. Строго говоря, она не согласилась. Она вообще ни слова ни сказала. То ли Тони, то ли Винни, да и кто бы там ни был, просто‑напросто довел дело до конца. Потом все встретились у выхода. И давай друг дружке улыбаться во весь рот. Ребята чувствовали себя продувными ловеласами. Девчонки шли впереди и обменивались впечатлениями. Хихикали и говорили намеками. А Траляля только плечами пожимала. Перепихнулись, значит перепихнулись. К чему весь этот бред собачий? В парк она ходила часто. У нее всегда был богатый выбор. Остальным девчонкам хотелось не меньше, но они только в игрушки играли. Им нравилось динамить. И хихикать. А Траляля не выебывалась. Динамисток никто не любит. Либо ты даешь, либо нет. И все дела. К тому же у нее были большие сиськи. Она была сложена как взрослая женщина. Не как малолетка. Ей отдавали предпочтение. И еще до того, как кончилось первое лето, она принялась в игрушки играть. Правда, по‑другому. Она ребят не динамила. Да и какой смысл? И денег тоже никаких. Некоторые девчонки ее раздражали, и она унижала их, мешала с дерьмом. Если девчонка западала на кого‑нибудь из ребят или по какой‑либо причине пыталась с ним сойтись, Траляля тут же его отбивала. Так, забавы ради. Девчонки ее ненавидели. Ну и что, подумаешь! Кому они нужны? То, чего она хотела, было у ребят. Особенно тогда, когда они обчищали карманы какого‑нибудь пьянчуги или проворачивали гоп‑стоп. Ей всегда с этого что‑нибудь да перепадало. Они водили ее в кино. Покупали ей сигареты. Угощали пирожком в пиццерии. Пьянчуг было как собак нерезаных. Во время войны у всех денежки водились. В порту было полным‑полно подвыпивших морячков. А на базе, само собой – полным‑полно солдатни, и они всегда были готовы раскошелиться на пару‑тройку долларов. Иногда и больше. А Траляля всегда получала свою долю. Без обмана. Всё очень просто. Ребята получали массу удовольствия, а она – пару‑тройку долларов. Если не находилось свободной комнаты, всегда можно было пойти в подвал здания «Вольфе». В эти длиннющие подвальные лабиринты. Один ставил пистон, а остальные ее лапали. Порой целыми часами. Но она получала то, чего хотела. Ей надо было только давать, никому не отказывая. К тому же это было приятно. Иногда. А если и нет – ну и что? Это не имело значения. Лежи себе на спине. Или стой, наклонившись над мусорным ящиком. Все лучше, чем работать. Да и приятно к тому же. Во всяком случае какое‑то время. Но время неумолимо. Они повзрослели. И перестали довольствоваться парой‑тройкой долларов из карманов пьянчуг. Зачем дожидаться, когда отрубится какой‑нибудь алкаш? Который уже почти все бабки пропил. Лучше уж самим вырубать их, когда они будут возвращаться на военную базу. Каждую ночь они дюжинами выходили от «Уилли» – из бара на другой стороне улицы, напротив «Грека». Ребята перехватывали их по дороге на базу или в порт. Солдатиков обычно пропускали. С них и взять‑то было почти нечего. Зато морячки обычно бывали при бабках. Чересчур здоровых или слишком трезвых они били по башке кирпичом. Если же морячок выглядел слабаком, то один держал его, а другой (другие) мутузил(и). Несколько раз они подстерегли лоха на пустыре на Пятьдесят седьмой улице. Вот где можно было оттянуться! В глубине у забора было темно, хоть глаз коли. Они метелили его, пока руки не уставали. Масса удовольствия. Потом – пирожок с пивком. И Траляля. Она всегда была с ними. Со временем они приобрели полезный опыт. Сделались разборчивее. И сильнее. Кирпичи им больше были не нужны. Они совершали обход баров и засекали какого‑нибудь парня с пачкой бабок. Когда тот выходил, они его до нитки обирали. Порой его заманивала Траляля. Вела в подворотню. Иногда – через пустырь. Все шло как по маслу. У всех появились новые шмотки. Траляля стала хорошо одеваться. Свитера меняла каждые два‑три дня. Все у ребят получалось легко. Знай себе – морячков выслеживай. Они тут все равно люди временные, так что все шито‑крыто. Насрать всем на них. К тому же столько бабок им ни к чему. Да и что такое пара‑тройка шишек! Они вообще погибнуть могли бы, так что все это пустяки. Солдатню ребята не трогали. Разве что изредка. Они действовали с умом, и никто не причинял им хлопот. Но Траляля хотела получать еще больше – малая доля ее уже не устраивала. Пришла пора предпринять что‑нибудь на свой страх и риск. Она прикинула и решила, что, чем давать двоим мужикам за пару‑тройку зеленых, разумнее будет дать одному и получить всё сполна. Все пьянчуги на нее заглядывались. И пялились на ее сиськи. Так что дело плёвое. Главное – подцепить богатенького лоха. Не какого‑нибудь там ханыгу с парой паршивых долларов. К чертям собачьим все это дерьмо. Она сидела «У Грека» одна и ждала. Вошел солдатик и заказал кофе с гамбургером. Спросил, не хочет ли она чего. Можно, почему бы и нет. Он улыбнулся. Вытащил из толстой пачки купюру и бросил ее на стойку. Траляля принялась выпячивать сиськи. Он рассказал ей о своих нашивках. И о наградах. О «Бронзовой звезде». И о «Пурпурном сердце» с двумя «Пучками дубовых листьев» за ранения. Два года служил за океаном. Теперь домой. Он говорил и распускал нюни, а она улыбалась. Она надеялась, что купюры у него не только по одному доллару. Хотела увести его, пока не заявился кто‑нибудь из ребят. Они сели в такси и поехали в одну гостиницу в Нижнем Манхэттене. Он купил бутылку виски, и они сидели, пили, а он все говорил. Она то и дело наполняла его стакан. Он продолжал болтать. О войне. О том, как его ранили. О родном доме. О том, чем он собирается заниматься. О том, как долго провалялся в госпитале, и обо всех операциях. Она все подливала, а он никак не вырубался. Ублюдок. Он сказал, что просто хочет немного побыть с ней рядом. Поговорить и немного выпить. Она ждала. На чем свет стоит кляла его вместе с его треклятой мамашей. Да насрать мне на твою простреленную ногу! Она просидела там больше часа. Выеби он ее, может, она сумела бы вынуть деньги у него из кармана. Но он только знай себе языком трепал. Ну и черт с ним. Она огрела его бутылкой по голове. Обчистила его карманы и ушла. Взяла из бумажника деньги, а бумажник выбросила. Сосчитала их в вагоне подземки. Пятьдесят зеленых. Неплохо. Столько сразу никогда еще не получала. Хотя вообще‑то заработала больше. Слушала ведь весь этот бред собачий. Ага. Вот сукин сын! Надо было его еще разок огреть. Какие‑то паршивые пятьдесят зеленых, а он балаболит как заведенный. Она оставила при себе десятку, остальное заныкала и поспешила обратно к «Греку». Там были Тони с Алом, и они спросили, где она пропадала. Алекс говорит, ты пару часов назад слиняла с пьяным солдатиком. Ага. Гнусный тип. Я думала, он упакован. Бабки вырулила? Ага. Сколько? Десятку. Он мне все время мозги пудрил насчет того, что у него куча бабок, а у самого только паршивая десятка и была. Да ну? Дайка посмотреть. Она показала им деньги. И это всё, точно? Хотите меня обшмонать? Думаете, я что‑нибудь в жопе, что ли, припрятала? Ладно, потом посмотрим. Ага. Ну, а вы чего? Бабки срубили? Раздобыли немного. Но тебе‑то чего волноваться? Ты теперь богатенькая. Она молча пожала плечами. Потом улыбнулась и сказала, что может угостить их кофе. Без булочек? Ну и ну! Просто кровопийцы какие‑то! Ладно, ладно. Эй, Алекс… Они еще сидели у стойки, когда вошел тот солдатик. К голове он прижимал окровавленный носовой платок, а запястье и щека были испачканы запекшейся кровью. Он схватил Траляля за руку и стащил ее с табурета. Отдай бумажник, чертова шлюха! Она плюнула ему в лицо и велела пойти подрочить. Ал с Тони прижали его к стене и спросили, чего он тут выпендривается. Слушайте, я вас не знаю, и вы меня не знаете. Мне незачем с вами драться, ребята. Я только хочу забрать свой бумажник. Мне нужно мое удостоверение личности, иначе я не смогу вернуться на базу. А эти чертовы деньги можете оставить себе. Мне наплевать. Траляля заорала, внаглую обозвав солдатика беспонтовым разъебаем и сукиным сыном, а потом принялась пинать его ногами, опасаясь, как бы он не проболтался, сколько она взяла. Тоже мне герой выискался, распиздяй паршивый! Иди продай пару медалей, раз уж тебе, бля, позарез бабки нужны! Она снова плюнула ему в лицо, уже не опасаясь, что он проболтается, а просто разозлившись, чертовски разозлившись. Какой‑то паршивый полтинник, а он тут расхныкался. Да и какого черта у него было так мало бабок! Ах ты, бля, подонок паршивый! Она врезала ему ногой по яйцам. Он снова ее схватил. Плача и пытаясь отдышаться после удара, он согнулся от боли. Без пропуска меня на базу не пустят. Я должен вернуться. Завтра меня отправляют самолетом домой. Я почти три года дома не был. Я весь изранен. Ну пожалуйста, ПОЖАЛУЙСТА! Только бумажник, больше мне ничего не нужно. Только удостоверение. ПРОШУ ВАС, ПОЖАЛУЙСТА!!! Слезы оставляли дорожки на запекшейся крови, он обмяк, Тони с Алом крепко держали его, а Траляля наотмашь била его по лицу и пинала, плевалась и чертыхалась. Алекс крикнул, чтобы они прекратили и выметались. Мне тут неприятности не нужны. Тони обхватил солдатика за шею, Ал запихнул ему в рот окровавленный платок, они выволокли его на улицу и затащили в темную подворотню. Он все еще плакал, умолял отдать ему удостоверение и пытался сказать, что хочет домой, как вдруг Тони за волосы приподнял ему голову, а Ал несколько раз врезал кулаком в живот и по лицу, потом стал держать его, а Тони несколько раз ударил; но вскоре они остановились – не испугавшись, как бы не появились копы, нет, просто они знали, что у него нет денег, и к тому же утомились, избивая морячка, которого обобрали чуть раньше, вот они и бросили его, и он навзничь упал на землю. Прежде чем они ушли, Траляля так оттоптала ему лицо, что расквасила и сломала нос, а из обоих глаз потекла кровь, потом несколько раз врезала ему ногой по яйцам. Ах ты, поганый мешок с дерьмом! – потом они не спеша прогулялись до Четвертой авеню и доехали на метро до Манхэттена. Мало ли – вдруг кто‑нибудь шухер подымет. Через денек‑другой его отсюда отправят, и все будет шито‑крыто. Подумаешь, очередной ебучий вояка. К тому же он получил по заслугам. Они поели в кафетерии и пошли в ночную киношку. На другой день они сняли пару номеров в одной гостинице в Ист‑Сайде и до вечера пробыли на Манхэттене. Когда они возвратились к «Греку», Алекс сообщил им, что приходили несколько человек из военной полиции и один полицейский сыщик и спрашивали, кто избил вчера вечером солдата. Сказали, что он в тяжелом состоянии. Пришлось его прооперировать, и он еще может ослепнуть на один глаз. Жалко парня, сплошная невезуха. Военные пообещали убить тех, кто это сделал, если найдут. Тех ебаных подонков. А легавый чего? Ничего. Вы же понимаете. Ага! Убить, значит, нас! Вот гады! Да их всех просто из принципа мочить надо. Траляля рассмеялась. Надо было обвинить его в изнасиловании. Мне же только через неделю восемнадцать стукнет. А этот грязный урод, этот сукин сын меня изнасиловал. Они рассмеялись и заказали кофе с булочками. Когда они доели и допили, Ал и Тони решили, что сейчас самое время обойти пару‑тройку баров и посмотреть что да как. В одном из баров они заметили, как буфетчик потихоньку положил в жестяную коробку за стойкой какой‑то конверт. Судя по всему, в коробке была куча бабок. Они внимательно осмотрели окно в мужском туалете и переулочек за окном, потом вышли из бара и вернулись к «Греку». Сообщив о своем намерении Траляля, они пошли в комнату, которую снимали над одним из баров на Первой авеню. Когда бары закрылись, они взяли отвертку с запасными насадками и направились к тому бару. Пока они пытались проникнуть внутрь, Траляля стояла на стреме на улице. Всего несколько минут понадобилось им, чтобы открыть окно, спрыгнуть внутрь, подкрасться к стойке, взять коробку, вылезти в окно и спрыгнуть в переулок. В переулке они вскрыли коробку и принялись считать. Покончив с подсчетами, они едва не впали в панику. У них было без малого две тысячи долларов. С минуту они в изумлении глазели на деньги, потом рассовали их по карманам. И тут Тони переложил несколько сотен в другой карман и предложил Алу сказать Траляля, что это всё, больше нет. Они заулыбались, едва не прыснув со смеху, а потом, успокоившись, пошли прочь из переулка встречаться с Траляля. Коробку они прихватили с собой и выбросили ее в канализационный люк, потом направились обратно в свою комнату. Когда они вышли из переулка, Траляля подбежала к ним и спросила, как все прошло и сколько удалось взять, а Тони велел ей помалкивать о том, что они разжились парой сотен, и не дергаться, пока не доберутся до комнаты. Когда они вернулись в комнату, Ал принялся рассказывать ей, какое это было плевое дельце, как они просто‑напросто влезли в окно и взяли коробку, но Траляля не желала его слушать и продолжала допытываться, сколько у них бабок. Тони вынул из кармана пачку купюр, и они пересчитали деньги. Неплохо, да, Трал? Две с половиной сотни. Ага. Может, отдадите мне мой полтинник сейчас? Зачем это? Ты же сейчас никуда не идешь. Она пожала плечами, и они легли спать. На другой день они зашли к «Греку» выпить кофе, и тут заявились два сыщика и велели им выйти на улицу. Обыскав их, они взяли у них из карманов деньги и затолкали их в свою машину. Сыщики помахали купюрами у них перед носом и покачали головами. Надо быть идиотами, чтобы грабануть черную кассу букмекера! Умнее ничего не придумали? А? Ну и ну! Нечего сказать, ловкачи! Сыщики рассмеялись – как профессионалы они и в самом деле только диву давались, глядя на глупые физиономии ребят и понимая, что те и вправду знать не знают, кого обокрали. Тони постепенно начал выходить из комы и принялся доказывать, что они тут ни при чем. Один из сыщиков отвесил ему оплеуху и велел заткнуться. Ради Бога, только не надо нам мозги канифолить. Так я и поверил, что вы нашли пару кусков на каком‑нибудь пустыре! Траляля аж взвизгнула: сколько‑сколько?! Сыщики мельком взглянули на нее и снова повернулись к Тони с Алом. Если ты изредка обираешь пьяных морячков, может, это и сойдет тебе с рук, но когда ты начинаешь брать деньги из моего кармана, ты заходить слишком далеко, сынок. Хороша парочка бестолковых сопляков… Ладно, сестренка, вали отсюда. Или хочешь с нами прокатиться? Траляля машинально попятилась прочь, по‑прежнему в изумлении глазея на Тони и Ала. Дверца захлопнулась, и они укатили. Траляля вернулась к «Греку» и села у стойки, на чем свет стоит кляня сперва Тони с Алом, а потом легавых – за то, что повязали их раньше, чем она успела получить свою долю. Даже потратить ничего не успели. Ублюдки проклятые. Вонючие, поганые сукины дети. А эти легавые – и вовсе ворюги паршивые. До вечера она сидела и пила кофе, потом вышла и направилась на другую сторону улицы, к «Уилли». Там она подошла к краю стойки и принялась обо всем рассказывать Рути, официантке, каждые две минуты прерывая рассказ и кляня на чем свет стоит Тони, Ала, легавых и полнейшую невезуху. Бар постепенно заполнялся, и Рути каждые две минуты отходила от нее, чтобы кому‑нибудь налить, а когда возвращалась, Траляля повторяла рассказ с самого начала, громко крича про два куска – мол, даже потратить ничего не успели. То и дело повторяя рассказ, она позабыла про Тони с Алом и кляла уже только легавых, свою невезуху да изредка проходивших мимо морячков и солдатиков, которые спрашивали, не хочет ли она выпить, или просто поглядывали на нее. Рути продолжала наполнять стакан Траляля, как только та его осушала, и советовала ей на все это наплевать. Такова жизнь. Стену лбом не прошибешь. Денег кругом хватает, только бери. Может, не так много, но вполне достаточно. Траляля поворчала, допила свой стакан и велела Рути налить под завязку. В конце концов она справилась со своей яростью, притихла, и когда к ней шатаясь подвалил молодой морячок, мельком взглянула на него и дала согласие. Рути принесла им по стаканчику и улыбнулась. Траляля внимательно посмотрела, как он вынимает из кармана деньги, и решила, что овчинка стоит выделки. Она сказала ему, что есть заведения получше, чем эта тошниловка. Ладно, тогда пошли, детка. Он залпом допил свои стакан, Траляля оставила свой полный на стойке, и они ушли. Когда они сели в такси, морячок спросил ее, куда, мол, и она сказала, что ей все равно, куда угодно. Ну и ладно. Отвезите нас на Таймс‑сквер. Он угостил ее сигаретой и принялся рассказывать обо всем на свете. Звали его Гарри. Родом из Айдахо. Только что вернулся из Италии. Направлялся в… она не давала себе труда улыбаться, но наблюдала за ним, пытаясь прикинуть, скоро ли он вырубится. Бывает и так, что они всю ночь пьют, и хоть бы хны. Раз на раз не приходится.
Она успокоилась и призадумалась. Здесь ему дать по башке не удастся. Придется просто дождаться, когда он вырубится, а то и вообще просто денег попросить. Все равно они сорят деньгами. Надо только остаться с ним где‑нибудь наедине. Если он не вырубится, я попросту его чем‑нибудь огрею… эх, жаль, ты не видела, что мы сделали с той маленькой потаскушкой… Он все трепал языком, а Траляля курила, и фонарные столбы мелькали за окошком, и тикал счетчик. Когда такси остановилось у входа в «Перекресток», он умолк. Они вышли из машины и попытались обосноваться в «Перекрестке», но буфетчик посмотрел на пьяного морячка и отрицательно покачал головой. Тогда они перешли улицу и зашли в другой бар. Бар был набит битком, но они отыскали в глубине маленький столик и сели. Они заказали выпивку, и Траляля, отхлебнув немного из своего стакана, пододвинула его к морячку, когда тот допил свой. Он снова принялся болтать, но, постепенно расчувствовавшись под воздействием освещения и музыки, переменил тему и заговорил о том, какая Траляля красавица и какое удовольствие он хочет ей доставить; а она пообещала ему такое удовольствие, какого он в жизни не получал, и даже не потрудилась при этом скрыть зевоту. Морячок просиял и стал пить быстрее, а Траляля спросила, не даст ли он ей немного денег. Она, мол, на мели, а ей нужны деньги, иначе ее выселят из комнаты. Он велел ей не переживать, пообещал устроить куда‑нибудь на ночлег и подмигнул, а Траляля хотела было погасить об его физиономию сигарету, – скупердяй паршивый! – но рассудила, что лучше пока ничего не делать и выждать удобного случая, чтобы заполучить его денежки. Он принялся гладить ее по руке, а она оглядела бар и заметила, что на нее глазеет армейский офицер. У него было много нашивок, совсем, как у того, которого она обчистила, и она решила, что денег у него больше, чек у Гарри. Офицеры обычно при бабках. Она встала из‑за столика, сказав Гарри, что идет в туалет. Офицер слегка покачнулся, когда она подошла к нему, и улыбнулся. Он взял ее за локоть и спросил, куда она собралась. Никуда. Нет, мы не можем позволить такой хорошенькой девушке уйти неведомо куда. У меня есть местечко, где нам никто не помешает, и целый бурдюк виски. Ну что ж… Она велела ему обождать и вернулась к столику. Гарри уже почти заснул, она попыталась достать у него из кармана деньги, и тут он зашевелился. Когда глаза Гарри открылись, она, вынув руку из его кармана, принялась расталкивать его; требуя, чтобы он проснулся. Я‑то думала, ты хочешь мне удовольствие доставить. А то как же! Он кивнул, и голова его стала медленно опускаться на стол. Эй, Гарри, проснись! Официант спрашивает, есть ли у тебя деньги. Покажи им бабки, а то мне платить придется. Он медленно достал из кармана скомканные купюры, и Траляля, выхватив их у него, сказала, ну что, мол, я же говорила, он при деньгах. Она взяла со столика сигареты, положила деньги к себе в сумочку и снова подошла к стойке. Мой приятель дрыхнет, так что вряд ли он будет против, но, по‑моему, нам лучше уйти. Они вышли из бара и направились к нему в гостиницу. Траляля надеялась, что не ошиблась. Могло быть и так, что Гарри еще где‑нибудь деньги заныкал. Правда, у офицера, наверно, больше, а у Гарри она, может, всё забрала, к тому же у этого придурка скорее всего есть чем поживиться. Она посмотрела на него, попытавшись прикинуть, сколько у него может быть, но все офицеры выглядят одинаково. А все из‑за этой треклятой формы. Потом ей стало интересно, сколько денег она взяла у Гарри и когда наконец сможет их сосчитать как только они пришли к нему в номер, она сразу направилась в ванную, слегка разгладила купюры и сосчитала их. Сорок пять. Черт подери. Ладно, насрать на это. Она сложила деньги, вышла из ванной и сунула их в карман какого‑то кителя. Офицер налил понемножку в два стакана, они сели, несколько минут поболтали, поток погасили свет. Траляля рассудила, что пока нет смысла что‑либо предпринимать, поэтому она расслабилась и наслаждалась жизнью. Когда они курили и пили по второй, он повернулся, поцеловал ее и сказал, что отродясь не видел такой великолепной пары сисек. Несколько минут он еще болтал, но она его не слушала. Она думала о своих сиськах, о его словах, о том, что с такими сиськами она может закадрить любого, и к чертям собачьим «Уилли» со всеми тамошними тупицами, лучше уж здесь ненадолго зависнуть и приятно время провести. Они погасили свои сигареты, и до самого утра ей было наплевать на то, сколько у него денег. Наутро, за завтраком, он пытался вспомнить все, что было в баре, но в памяти лишь смутно всплывал Гарри, а расспрашивать ее ему не хотелось. Несколько раз он пытался заговорить, но при взгляде на нее начинал испытывать смутное чувство вины. Когда они поели, он дал ей прикурить, улыбнулся и спросил, не против ли она, если он ей что‑нибудь купит. Платье или что‑нибудь вроде того. Я имею в виду, ну, в общем… мне бы хотелось купить тебе небольшой подарок. Как он ни старался не казаться глуповатым и сентиментальным, все же с утра, с легкого похмелья, ему было нелегко выразить свои чувства, а она казалась ему хорошенькой и даже немного наивной. Больше всего ему не хотелось, чтобы она подумала, будто он предлагает заплатить ей, будто оскорбляет ее, намекая на то, что она всего лишь обыкновенная проститутка; и все же он уже не чувствовал себя таким одиноким и хотел отблагодарить ее. Видишь ли, через несколько дней у меня кончается отпуск, и надо будет возвращаться обратно, вот я и подумал, что мы, наверно, могли бы… то есть, подумал, что мы могли бы провести вместе еще какое‑то время… Он бормотал все это извиняющимся тоном, в надежде, что она понимает, о чем он хочет сказать, но она пропускала его слова мимо ушей, а когда заметила, что он договорил, попросту согласилась. Да насрать на все! Это куда лучше, чем от пьянчуг отбиваться, да и чувствовала она себя с утра неплохо, гораздо лучше, чем накануне (лишь изредка вспоминая про легавых и про деньги, которые те у нее отобрали), а перед отъездом за границу он мог бы отдать ей свои деньги (ему‑то они зачем?), к тому же с такими сиськами бедствовать ей никогда не придется, а самое главное – черт подери – ее еще никогда так классно не дрючили… Они прошлись по магазинам, и она купила платье, пару свитеров (на два номера меньше, чем нужно), туфли, чулки, плоскую сумочку и большой пакет для своей одежды. Когда он посоветовал ей купить косметичку, она принялась было отнекиваться (не поняв, что это такое, когда он вручил ей подарок, да и не видя смысла тратить на это деньги – ведь с тем же успехом он мог бы отдать ей наличные), а он с удовольствием оценил скромность, мешающую ей истратить слишком много его денег и еще он был в восторге от того, как искренне, совсем по‑детски, приходила она в возбуждение в магазинах, разглядывая и покупая товары. Они принесли все свертки в гостиницу, где Траляля надела новое платье и новые туфли, и отправились обедать, а потом в кино. В течение следующих нескольких дней они ходили в кино, в рестораны (Траляля старалась брать на заметку те, где постоянно бывали офицеры), снова по магазинам и возвращались в гостиницу. На четвертый день, когда они проснулись, он сказал, что ему пора ехать, и спросил, не проводит ли она его до вокзала. Она поехала с ним, рассчитывая, что он отдаст ей свои деньги, а потом, чувствуя неловкость, стояла рядом с ним на перроне, среди их сумок и чемоданов, и ждала когда он сядет на поезд и уедет. Наконец пришла пора прощаться, и он протянул ей конверт, а она подставила ему щечку для поцелуя. Конверт был тоненький, и она решила, что там, наверно, чек. Она положила его в сумочку, взяла свой пакет, пошла в зал ожидания, села на скамейку и открыла конверт. Потом развернула листок бумаги и начала читать: Милая Трал! Мне бы многое хотелось да и следовало сказать, но… Письмо. ПИСЬМО, черт бы его побрал. Она разорвала конверт и несколько раз перевернула письмо. Ни цента. Надеюсь, ты понимаешь, что я имею в виду и чего не в силах сказать… она всматривалась в слова… на тот случай, если ты все‑таки испытываешь те чувства, на которые я надеюсь, внизу я пишу свой адрес. Не знаю, доживу ли я до конца войны, но… Вот дерьмо! Без злости, а просто констатируя факт. Она выбросила письмо, доехала на метро до Бруклина и зашла к «Уилли», чтобы похвастать новым нарядом. За стойкой стояла Рути, а в отдельной кабинке сидела с морячком Морячка Энни. Пару минут Траляля поболтала у стойки с Рути, ответив на вопросы насчет шмоток и рассказав о богатом клиенте, с которым она жила, о том, сколько денег он дал ей и куда ее водил. Рути время от времени отходила наливать выпивку, а когда возвращалась, Траляля продолжала свой рассказ, но вскоре, когда скудное воображение Траляля иссякло, Рути надоело слушать ее бред собачий. Траляля обернулась, взглянула на Энни и спросила, когда ее выпустили из каталажки. Энни велела ей пойти подрочить. Это, мол, ты лучше всех умеешь. Энни рассмеялась, а Траляля велела ей не раскрывать свое поганое хлебало, а то говнецом попахивает. Морячок встал, вышел из кабинки и, пошатываясь, направился к Траляля. Не надо так разговаривать с моей девушкой. С этой шлюхой потасканной, что ли? Мог бы подыскать кого‑нибудь получше. Она улыбнулась и выпятила грудь. Морячок рассмеялся, облокотился на стойку и спросил, не хочет ли она выпить. Само собой. Но только не в этом гадюшнике. Пойдем в какое‑нибудь заведение, которое не кишит вонючими потаскухами. Морячок расхохотался, вернулся к столику, допил свое виски и ушел с Траляля. Энни заорала на них и попыталась запустить в Траляля стаканом, но кто‑то схватил ее за руку. Траляля с клиентом (он был не дурак выпить и к тому же…) сели в такси и поехали на Нижний Манхэттен. Траляля намеревалась сразу же от него отделаться (ей просто хотелось поднасрать Энни), но потом решила запастись терпением. Она осталась с ним, они пошли в гостиницу, и когда он отрубился, она забрала все его деньги и вернулась на Верхний Манхэттен. На Таймс‑сквер она зашла в бар и села у стойки. Там было полным‑полно военных, и когда она поглядывала вокруг, несколько пьяных морячков ей улыбнулись, но она не обратила на них внимания, а больше никто в баре не обращал внимания на нее. Ей во что бы то ни стало хотелось подцепить богатого лоха. Никаких беспонтовых пьяных морячков и солдатиков. Нет уж! Ни за что на свете! С ее‑то шмотками и сиськами? Что, черт подери, эти молокососы о себе возомнили! Да плевала я в их гнусные хари! Дерьмо! Они мне жопу должны лизать, но и этого не умеют. Погасив сигарету, она отхлебнула глоточек из своего стакана. Она ждала. Улыбнулась нескольким офицерам, у которых, судя по всему, имелись бабки, но они были с женщинами. Вполголоса обругала этих уродин последними словами, опустила пониже лиф своего платья и, поглядывая вокруг, стала потягивать выпивку. Хотя пила она маленькими глоточками, выпивка быстро кончилась, и ей пришлось заказать еще одну порцию. Буфетчик налил ей еще и разглядел в ней непрофессиональную шлюху. Он улыбнулся и хотел было сказать, что она пытает счастья не в том заведении, но промолчал и просто налил ей еще, думая о том, что ей куда больше повезло бы в одном из баров на Восьмой авеню. Она стала потягивать новую порцию и закурила еще одну сигарету. Почему она до сих пор одна? Что это за притон? Каждый, у кого есть хоть пара зеленых, сидит с бабой. Гнусные потаскухи. Ни у одной нет такой классной пары больших сисек, как у нее. Она может охмурить любого сукина сына в баре «Уилли», любого ханыгу, который забредет к «Греку». А этим гадам здесь хоть бы хны. Да они все должны вокруг нее увиваться. Не должна она сидеть в одиночестве. Она здесь уже два часа. Ей захотелось встать и громко отхуесоситъ всех и каждого в заведении. Все вы – сплошь подонки паршивые! Она стала ворчать на проходивших мимо женщин.

окончание
Tags: world's fiction
Subscribe

  • Facebook

    ФБ что-то странно себя ведёт последнее время. Есть ли альтернавтивная площадка, где можно не потеряться?

  • Interstellar (2014)

    Давно меня тут не было :) Фильм отличный. Давно не было такого сильного послевкусия. Пойду ещё. Советую всем - если жанр фантастики вам не претит.…

  • (no subject)

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment